Еду домой

Пыль на приборной доске, старый Ford подо мной. Восемьсот миль за спиной, я спешу на покой. Босс на прощанье махнул мне рукой из дверей, В зеркале тонет мой город — бетонный музей. Банка холодного пива в ногах, на сиденье — гитара в чехле. Я выжимаю педаль, растворяясь во мгле. Радио ловит кантри-волну сквозь помехи и свист, Этот старый мотив так до боли знаком и до странности чист. Я еду домой, где пшеница поет на ветру, Где я бросил свой якорь, нашел свою тихую гавань, свою нору. Там на старом крыльце поджидает меня рыжий пес, И горит в твоем окне огонек среди белых берез. Я сбросил с души этот город, контракты и смог, Вывернул руль на проселочный, пыльный чертог. Домой, где не нужно казаться и врать невпопад, Где каждый закат — это золото, а не рекламный фасад. Мимо летят неоновые вывески баров и старых заправок огни, Здесь за холмом начинаются наши с тобой золотые дни. Помню, как строили этот сарай, пачкая руки в смоле, Как мы танцевали босыми на мокрой весенней земле. А город остался там, в смоге, глотать свой фальшивый успех, Здесь же мой главный, единственный, самый весомый ответ. Спидометр падает вниз, до границы округа — пара минут. Меня там не просто, наверное, любят и ценят — меня там по-прежнему ждут. Я еду домой, где пшеница поет на ветру, Где я бросил свой якорь, нашел свою тихую гавань, свою нору. Там на старом крыльце поджидает меня рыжий пес, И горит в твоем окне огонек среди белых берез. Я сбросил с души этот город, контракты и смог, Вывернул руль на проселочный, пыльный чертог. Домой, где не нужно казаться и врать невпопад, Где каждый закат — это золото, а не рекламный фасад. Не нужны мне Манхэттен, Чикаго и шумный Техас. Мне бы просто увидеть свет твоих уставших, любимых глаз. Скрипнет калитка, знакомо запахнет сосной. Я вернулся. Я здесь. Наконец-то я еду домой. Да, я еду домой... Скрип старой струны... Пыль за спиной... Среди тишины... Turn left at the big oak tree... Home, sweet home, wait for me.