Там, где подсолнухи кланялись солнцу, теперь кланяются минам

Там, где подсолнухи кланялись солнцу, теперь кланяются минам. Поля, что кормили полмира, стали кладбищем под снегом. Река вышла из берегов — не от дождей, а от того, Что кто-то взорвал плотину, и вода забрала целые сёла. Школы стоят без крыш. В тетрадях — осколки стекла. Дети рисуют не солнце, а танки. Им так привычней. Одно небо на двоих раскололи пополам, И каждая половина горит своим, отдельным огнём. Братья, что пели одни песни у одного костра, Теперь не слышат друг друга сквозь грохот и дым. (Куплет 2) А в пятиэтажке, где третий этаж срезало, как ножом, На голом матрасе сидит мальчик. Пять лет. Может, шесть. Вокруг него — только женщины. Тёти. Чужие. В платках. Мужчин в этом доме больше нет. Они стали землёй. Или дымом. Или строчкой в чьём-то чужом приказе. Он сжимает в кулачке обломок карандаша — Всё, что осталось от школьного пенала, который купила мама. Мама. Это слово теперь пахнет гарью и тишиной. Ему сказали: «Посиди. Тихо. Не вставай с кровати». И он сидит. И сирена сидит вместе с ним. У-у-у-у-у... (Припев) А за стеной, в коридоре, шуршат чужие бумаги. «Оформляем. Подопечный. Дом малютки. Поезд в шесть». И никто не спросит у него, хочет ли он ехать. У него не спрашивают. У него больше не спрашивают ничего. Потому что мамы нет. Никогда не будет. Потому что папы нет. Никогда не будет. Никогда — это слово длиннее, чем вся его жизнь. И сирена вколачивает его в стены, в пол, в его маленькие уши. У-у-у-у-у... (Куплет 3) И входит она. Садится перед ним на колени. И он видит её глаза — и замирает. Они — как два колодца, в которые кто-то бросил камни. Тяжёлые. Мокрые. С красными прожилками бессонницы. В этих глазах — вся война, сжатая в один взгляд. В них — Мариуполь, где театр стал могилой для сотен. В них — затопленная хата, где всплыли детские фотографии. В них — поля, по которым теперь не пробежать босиком, Потому что под каждой травинкой спит железная смерть. Она смотрит на него этими глазами, и её губы дрожат, Но она не плачет. Она не имеет права плакать. Она — функция. Она — та, что забирает. А он смотрит в эти грустные, потухшие озёра И думает: «Она похожа на маму. Но это не мама». У-у-у-у-у... (Куплет 4) Он не знает, что его город больше не существует. Что двор, где он гонял мяч, теперь — воронка и арматура. Что его садик разобрали на кирпичи для баррикад. Что миллионы таких, как он, едут сейчас в чужие края, Сжимая в руках то единственное, что успели схватить. Он не знает, что вырастет в мире, где тишина — это подозрительно. Где громкий хлопок — это не фейерверк, а тело падает на пол. Где слово «дом» будет всегда звучать как чужое. Он просто сидит. И ждёт. И сирена ждёт вместе с ним. У-у-у-у-у... (Бридж) Пусть генералы чертят стрелки на картах в тёплых штабах. Пусть дикторы читают сводки ровными голосами. Пусть кто-то назовёт это «спецоперацией», кто-то — «войной». Но для него это просто — ночь, которая не кончается. Просто — кровать, с которой его сейчас заберут. Просто — женщина с мокрыми глазами, которая не его мама. Просто — сирена, которая стала его колыбельной. Просто — «никогда», которое он ещё не умеет произнести. (Аутро) «Давай, сынок. Вставай. Поехали». Чужая тёплая ладонь обхватывает его пальцы. Он встаёт. Оглядывается. Кровать. Обломок карандаша. Трещина в стене. Окно, затянутое плёнкой вместо стекла. Дверь, в которую никто больше не войдёт со словами «Я дома». А женщина с грустными глазами стоит в проёме. Смотрит ему вслед. Долго. Тяжело. Виновато. Её взгляд — как гвоздь, который вбивают в память. Он запомнит эти глаза. На всю свою казённую жизнь. Не как лицо. А как чувство. Что кто-то видел его. Один раз. И не смог спасти. Лестница. Машина. Две тёти по бокам. За окном — поле с воронками. Сгоревший автобус. Тишина без птиц. И сирена. Она не остаётся в городе. Она едет с ним. В дом малютки. В чужую постель. В жизнь, где не будет мамы. Никогда. Где не будет папы. Никогда. Где не будет двора, и мяча, и подсолнухов. Где будет только этот вой. И чужие женские руки. И тишина, которой он будет бояться больше, чем взрыва. У-у-у-у-у...