Пять-сорок пять

Там, где гремел АК, там не осталось бога. Только сырая глина и разбитая дорога. Там звенел затвор — металл о сталь, сухой, как кашель, Каждый третий в этом взводе был уставшим, павшим. Убийца-пуля не знает слов, не знает жалости и веры, Она не видит лиц, ей не важны размер и габариты цели. Она летит решать вопрос, срывая плоть с костей солдата, Там, где прошел свинцовый дождь, земля навек войной распята. Пишу историю не я, а тот, кто нажимает на железо, Здесь бесполезна бронь, здесь бесполезна бесполезная аскеза. Пять-сорок пять, неужели врага стрелять опять? Пять-сорок пять, нам эту землю кровью удобрять. Пять-сорок пять, свинцовый шторм не повернуть нам вспять. Пять-сорок пять... Пять-сорок пять — кусок свинца, зеленая рубашка. В кармане — фото дочерей, иконка и жестяная фляжка. Он входит в мясо, рвет приклад, плечо отбило до ожога, И снова чертова работа, и снова долг, и снова перед нами та же самая дорога. Там, где звенел металл, теперь звенит лишь вата в перепонках, Мы хоронили пацанов в наспех вырытых воронках. Убийца-пуля выбирает цель без званий и погон, Для нее сержант и генерал — один и тот же тихий стон. Она не знает, кто здесь прав, ей просто нужно плоть пробить навылет, И тот, кто целится сейчас, об этом утром вряд ли вспомнит или вслух осилит. Пять-сорок пять, неужели врага стрелять опять? Пять-сорок пять, нам эту землю кровью удобрять. Пять-сорок пять, свинцовый шторм не повернуть нам вспять. Пять-сорок пять... Там, где гремел АК... там теперь тишина. Такая плотная, что давит на перепонки. Звенел затвор... А теперь только вороны кричат над полем. Убийца-пуля нашла свой покой. В чьей-то груди. В корнях старого дуба. В реке. Пять и сорок пять... Ты просто инструмент. Холодный. Верный. Безжалостный. Как тот, кто держит твою рукоять.